«DRUZHBA»: отрывок из романа Дании Жанси — о море, поэзии, памяти и любви (к женщине и своим корням)

В издательстве Inspiria выходит вторая книга Дании Жанси, автора «Путешествия Лейлы». Сюжет «DRUZHBA» разворачивается в двух временных пластах — в начале ХХ и XXI веков. Его герои — татарский поэт и журналист из Казани и молодой юрист из Москвы, а связующее звено между ними женщина, которая для одного была возлюбленной, а для другого — бабушкой. С разрешения издательства публикуем отрывок — о жизни в Казани на заре XX столетия.

Утро. Сундук распахнулся, из него выпал белый бархат, густая снежная зима. Сунчеляй долго лежит в кровати, размышляет, как же так, что даже несчастная из дома терпимости сразу все про него поняла и не восприняла всерьез. Зайнуллу там наверняка встречают по-другому, даже и пьяного, и в соплях. Теперь Сунчеляю только и остается, что пить водку с пивом в трактирах, хотя куда ему, он же taz¹, вчера и без шайтанских напитков потерял и голову, и сознание. И папа. К тетенькам в ряды ходит, пристает к домашним bibi, как персонаж шамкающего бая или муллы из анекдота. Еще бы ботинки свои нашел прибитыми к полу, выходя из известного заведения или, состарившись, трогал за места всякие прислугу, причмокивая губами: «Гурия моя райская...» Хотя так и делает, по словам Зайнуллы. Но и сам Сунчеляй не лучше теперь, ходил же туда, на Мокрую.

Сегодня в голове ясность, в нем зародилось что-то и новое, и давно знакомое, как юный полумесяц. Надо вставать, идти, неважно куда. Одевается, отрывает на ходу горбушку хлеба. На улице тут же разворачивается спиной ко вчерашней Мокрой слободе и идет по диагонали между дворов, куда-то в точку между Петропавловским собором и озером Кабан, жует хлеб. В ходьбе тело разминается, оживает. Теплее становится. И как хорошо дышится сегодня, раз — и грудь полна до самых краев, мятный воздух подталкивает ее изнутри. Неясно, куда можно идти теперь, но он идет, чтобы двигаться хоть куда-то. Про надобность движения, особенно в священный месяц Рамадан после разговения, он читал в одном из календарей, которые набирал. Сейчас не пост, и хорошо.

Чуть срезает, чтобы перейти Тихвинскую уже после Сенной площади и до гостиницы «Амур», не встретить бы случайно Валиахмета или кого-то еще из редакции. Перед глазами вырастает церквушка, окаймленная большим садом. Кажется, она много раз мелькала голубым пятном на этой улице, но он не замечал, как и все другие церкви. Они виделись такой же привычной частью пейзажа, как деревья, резные ворота или русские каменные усадьбы. Нет в этой церквушке, пусть и большой сейчас перед ним, того пугающего величия и недоступности, как в Петропавловском соборе. Потому и заходит легко в открытые двери.

Ищет, где снять обувь, но не замечает ни одной пары у входа, посмотрев на обутых людей внутри, проходит как есть. Идет служба, по храму растекаются удивительной нежности напевы, голоса принадлежат мужчинам, священникам. Это приход старокряшен, Сунчеляй слышал про него, читал. Прислушивается, улыбается — удивительная служба идет на татарском языке, чистом, звонком, без единой примеси арабизмов и других любимых татарскими поэтами и шакирдами иноязычных словечек. Пространство кажется темным. Свет из окошек ютится вдоль стен, не затрагивает полумрак в середине храма, но удивительным образом подсвечивает золотые линии росписей на невысоких стенах и потолке. Контуры библейских сюжетов светятся.

Иске Николай, Марьям Хазрат. Подписи к ликам их русских, православных святых тоже на татарском, но кириллицей. От татарских православных напевов, от татарских слов русскими буквами на место пустоты внутри приходит радость. Кажется, противоречия и несостыковки хотя бы где-то на земле наконец сошлись, разгладились, это возможно в людском мире. И правда, у каждого есть место рядом со Всевышним, под каким бы именем и на каком языке тот ему ни молился. И конфетный запах ладана, такой везли из стран Аравии, он знал от торговцев, и высокий, нежный, как мамино eli-beli-bau, напев медленно его обволакивают, проникают внутрь, будят что-то. Это совсем не так безгранично, как когда пишешь стихи про Алию, нет, но тоже нечто большее, чем его грудная клетка, чем он сам. Еще и татарский язык русскими буквами, chudesa. Надо бы почитать кряшенских поэтов, интересно, есть ли они в библиотеке «Восточного клуба»? Или где еще могут быть?

А дальше суп в трактире, вечер, и снова он один в полуподвале типографии. Сегодня страницы из календарей по садоводству и огородничеству, потом со стихами для детей. Когда-то Сунчеляй мечтал увидеть свое имя в любом таком календаре, как имена Тукаева, Навои или Крылова, отнести маме. Но безразличие разрослось, заняло в душе место и от этой мечты. Да никто даже не пишет по-настоящему в теперешнее время, как писатели и как поэты, только то, что разрешат. А ведь это и по Корану haram, пускай и за другими, как писчий, но записывать ложь.

Вот страница со стихотворением Тукаева Tugan Tel². Тукаева он тоже видел иногда в коридорах «Амура», тот свои последние годы жил здесь. Как-то раз Сунчеляй, выписывая и перечеркивая одну из статей, тех еще, настоящих, нужных, которые меняли что-то, а не множили бессмысленность, сидел в перемячной на первом этаже. Как вдруг поднял глаза и увидел на соседнем диване хлюпкого паренька с чуть курчавыми волосами — такой был тот маленький, тонкий, сосредоточенный на своей газете. Тукаев — почти сразу понял Сунчеляй, хотел было сказать что-то запросто, представиться, но голос, как обычно, сделался чем-то от него отдельным, только дыхание грохотало, и еще стучал пульс над грудиной. Так и сидел Сунчеляй, думая, что заговорит вот-вот, а потом сделал вид, что снова с усердием пишет в листах, через несколько минут и правда погрузился в статью. Тукаев скоро вышел, а меньше чем через полгода после этого умер.

Сунчеляй смотрит на знакомое, читанное много раз стихотворение про родной язык. Какая же это красота, танец букв, витиеватые, они колют острыми пиками и баюкают волнами. Какой смелый этот Габдулла, что отбросил все шакирдские красивости и пишет просто, ясно, точно с ребенком говорит. Сунчеляй мечтал так же написать о любви к Алие когда-то, но не вышло. Никуда он не годен, Сунчеляй, taz.

Читает вслух. I tugan tel, i matur tel³. Какая мелодика. Прости меня и маму с папой, Господи! Такая ширина внутри открылась: и душа живая, трепещет как чулпы, крошечные колокольчики в косах деревенских девушек, и обсудить бы стихотворение, язык с кем-нибудь прямо сейчас, как во времена, когда все еще говорили, спорили, ругались, смеялись. Прилаживает листы с другими стихотворениями: вот мышь, попавшая в молоко, вот Водяная, вот Шурале. Представляет календарь, хороший получится — пожалуй, и себе на семнадцатый год повесит такой на стену. Да не будь Сунчеляй такой taz, а настоящий татарский поэт, и его стихи печатали бы в календарях. И такой, без сомнения, могла бы хранить у себя Алия.

И тут что-то щелкает внутри, крутится, оживает, как машина заработала. Так небрежны, ленивы, громоздки его стихи к Алие. Так хорошо, что не отдал ей тетрадь. Никуда они не годятся. Сунчеляй наскоро одевается, бежит к гостинице и впервые за долгие недели садится за рабочий стол. Сгребает листы со стихами, на которых тренировал новый аккуратный почерк. Листы скрутились от влаги, жара печи и керосинки. Расправляет по очереди, перечитывает. Chok-chok. Как припечатывает к земле тяжелый ритм, эти излишние, неточные слова, как это нелепо, гротескно — неужели всерьез он писал так. К Алие.

Берет один из свернувшихся листков, открывает опять и читает, охает громко, думает, вот как рассказать Алие о любви, не красуясь. Как написать это, как сплести непослушные слова. Читает опять вслух, переписывает. Сидит без ужина час, два, три, даже и не бьют уже настенные часы в коридоре, поздно. Как радостно, как полноводно жить, когда пишешь, когда ищешь недостижимый этот moñ⁴ — и покой, и непокой. Пусть никто никогда и не увидит его новых строк. И Алия не увидит тоже.

¹ Т а з (татар.) — человек с плешью на голове, хитрый и удачливый герой в татарском фольклоре.

² Туган тел (татар.) — «Родной язык», самое знаменитое стихотворение Габдуллы Тукая, песня на эти стихи — неофициальный гимн татар.

³ Туган тел, матур тел (татар.): «Родной язык, красивый язык», перевод строки из стихотворения Габдуллы Тукая «Родной язык». В тексте далее перевод другой строки из стихотворения: «Прости меня и маму с папой, Господи!»

⁴ Моң (татар.) — переводится на русский вразных значениях: мелодия, глубокое чувство, печаль, нужда, изъян; считается непереводимым словом.