Поиск

Как режиссер Андрей Могучий обеспечил Россию визуальным театром

Главное о постановках и творческих методах художественного руководителя БДТ им. Товстоногова в Санкт-Петербурге

Текст: Виктор Вилисов

В питерском БДТ продолжаются премьерные показы спектакля Андрея Могучего «Губернатор», впервые показанного зрителям 23 декабря прошлого года. В спектакле, поставленном по рассказу Леонида Андреева, речь идет о генерал-губернаторе, отдавшем приказ на расстрел толпы митингующих, и его внутренней жизни после этого. То, что «Губернатор» выходит в год столетия Октябрьской революции, Могучий называет совпадением — так оно, может, и есть, вот только вряд ли совпадением является то, что уже в начале этого символически насыщенного года такое мощное общественно-политическое высказывание мы получаем от одного из самых важных российских театральных режиссеров. Это, конечно, повод разобраться, чем Андрей Могучий важен и за что любим.

Выходя из питерского подполья

В России молодыми театральными режиссерами называют, как правило, мужчин за сорок. Бородатые и лохматые, они ходят по столицам, занимаются «радикальным прочтением классики», ставят «новаторские постановки» и делают «театральные эксперименты». Ситуация немножко меняется в последние годы с увеличением лояльности социальной и театральной среды к совсем молодым режиссерам вроде Диденко, Кулябина или Волкострелова, но все равно — 55 лет, например, для театрального режиссера в России  не возраст.

Андрею Могучему 55 лет исполнилось зимой прошлого года. Могучий начинал в середине 80-х, и это было то время, когда российский театр зашевелился и стал на себя примерять эпитет не то что даже «современный», а просто — «разный». И роль этого режиссера для всей российской театральной сцены — на фоне того, что он с тех пор сделал — никак нельзя преуменьшать.

Как режиссер Андрей Могучий обеспечил Россию визуальным театром (фото 1)

Андрей Могучий


Если бы не значительная его индивидуальность, про Могучего можно было бы сказать, что он весь целиком вырос из питерского авангарда. Он начинал с проектов уличного театра («Смерть пионерки», «Преступление и наказание» на строительных лесах, где в каждой ячейке было по Раскольникову в определенном состоянии души и тела), уделял крайне много внимания технике и эстетике цирка, трюкачеству (так, в 2004 году он поставил цирковое шоу «Кракатук» по Гофману в цирке на Фонтанке), рукотворному театру, почти инженерно-художественному. На него оказал влияние театр «Ахе», на работы членов которого похожи некоторые спектакли Могучего, — взять хотя бы «Между собакой и волком» 2004 года по Саше Соколову или же «Петербург» 1991 года по роману Андрея Белого, где каждый раз в новом открытом пространстве зрители рассаживались в маленькие каморки по обе стороны длинной узкой колеи, по которой проходили люди и что-то протаскивали. Здесь же кроются истоки некоторой перформативности спектаклей Могучего: его уличные акции совместно с другими членами питерской арт-тусовки того времени имели, кажется, больше отношения к хэппенингам, чем к театру. Тем не менее весь этот пышный уличный пафос с его работ сошел, когда в 1990 году появляется театральная группа Могучего под названием «Формальный театр».


Формализм со вторым дном

Говорить про формальный театр в связи с Андреем Могучим довольно интересно — есть нюансы. Во-первых, текст: во многих интервью он повторяет буквальную формулировку «Для меня текст в театре никогда не был главным». И это, в целом, правда: в его спектаклях текст работает не как основа всего, а как один из персонажей спектакля со своими — временами ограниченными — функциями и задачами. Текстовые элементы, приходящие в театр из драматургии — сюжет, фабула, композиция и логика пьесы, — у Могучего радикально деформируются и приобретают странное значение. Слово в его работах работает не как сообщение, направленное на коммуникацию, а как провокация образа или ощущения, как контекст для происходящего вокруг слова или же как отдельное событие в другом контексте. У Могучего есть спектакли, где вообще почти не разговаривают, а на заре своей карьеры он поставил спектакль Orlando Furioso специально на экспорт за границу, его играли на староитальянском, что, в общем, могло быть приравнено к отсутствию слов вовсе. И вместе с этим: несмотря на неприятие Могучим литературного театра, почти все, что он в театре сделал, основано на оригинальных текстах: «Лысая певица» по Ионеско в 1989 году, «Петербург» по Белому в 1991-м, «Две сестры» в 1992-м, построенные на коллаже текстов Беккета, Тургенева, Чехова, Софокла, Платона, Бергмана и Ружевича, «Школа для дураков» по книге Саши Соколова, «Иваны» по Гоголю в 2007-м и так далее.

Во многих случаях романы и пьесы были только основой для авторской фантазии Могучего; более того, если раньше он был бережен с авторским текстом, то в последние годы наметилась тенденция (прослеживаемая хотя бы по спектаклям «Счастье», Circo Ambulante, «Алиса»), когда от оригинального произведения в итоговом спектакле остается только идея (для «Счастья» по мотивам «Синей птицы» Метерлинка была написана целая оригинальная пьеса). В последнем его спектакле «Губернатор» у Могучего, судя по всему, были цели социально-психологические, а потому с текстом Андреева не проделывали никаких особенных фантазий, хотя, в соответствии с авторским стилем, он, даже неизмененный, выглядит деконструированным. Такого же рода процесс осуществлен во втором недавнем спектакле Могучего — «Гроза». Там тоже сохраняется текст Островского, но радикализуется манера его исполнения: перформеры пропевают заезженные строки на разные лады, тем самым раскрывая не просто новые грани смысла этого текста, но и новые возможности драматургии текста вообще.

  • /
  • 08
  • /
  • 08
  • /
  • 08
  • /
  • 08
  • /
  • 08
  • /
  • 08
  • /
  • 08
  • /
  • 08

Сцены из спектакля Андрея Могучего «Губернатор», БДТ им. Товстоногова

Во-вторых, актеры. Актеры в спектаклях Могучего, конечно, унижены не так, как у какого-нибудь Герберта Фритша или Роберта Уилсона, но тоже, в общем, существуют скорее в качестве кукол, марионеток, выполняют формальную функцию присутствия на сцене и исполнения порученного режиссером. Влияние театра абсурда на работы Могучего нетрудно заметить, но все же актерам в его спектаклях не приходится вести себя слишком уж ирреалистично: бывает, что кривляются или как-топо-особенному ходят, разговаривают или ведут себя, но это не сумасшедшие монстры из спектаклей Фритша и не разнузданные идиоты-фрики из театра Кристофа Марталера, они ближе к реалистичной манере игры.

С другой же стороны, известны многочисленные опыты Могучего по актерским импровизациям во время спектаклей, по выращиванию внутреннего монолога в актере из изучаемого текста по методике Кристиана Люпы, по совместному с актерами созданию текста к спектаклю. А также этот способ марионеточной работы с перформерами почти полностью уходит в некоторых спектаклях Могучего: например, в его постановке пьесы Ивана Вырыпаева «Пьяные» в 2015 году, а также в постановке оперы «Царская невеста» в Михайловском театре в том же 2015-м.

Про этот спектакль следует сказать отдельно. У Могучего получилась не просто современная, а ультрасовременная постановка. На его счету не так много работ с оперным театром (опера Вольфганга Рима «Якоб Ленц» в соборе Святых Петра и Павла и «Борис Годунов» в Мариинском), и потому, видимо, вся оперная условность была им из «Царской невесты» вычерпана и перелита в визуальный формализм: время от времени на сцене в виде физических букв появляются огромные надписи вроде «СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ», а журавли в небе обозначаются загорающейся надписью «ЖУРАВЛИ». При этом исполнители существуют на сцене в какой-то очень современной манере, и петь у них получается современно, и вообще в этом много натурального психологизма, не так часто у Могучего встречающегося.

В-третьих — собственно театральный формализм. В самом топорном смысле это слово указывает нам на главную отличительную особенность спектаклей Андрея Могучего: они зрелищные. Необходима некоторая фанатская решимость, чтобы отнести его целиком к визуальному театру (почему — об этом ниже), но не имеет смысла спорить с тем, что Могучий работает в первую очередь с образами, с визуальным впечатлением, со зрелищем и шоу. С самого начала 2000-х Могучий работает с художником Александром Шишкиным, с которым он сделал значительную часть своих спектаклей, на которых заработал славу режиссера визуального. Однако он постоянно отмечает, что их работа исключительно совместная, а потому трудно разделить, какие концепции и придумки принадлежат режиссеру, а какие — художнику.

На фоне всего этого формализма, прерогативы визуальным над текстовым, нельзя не заметить, что Могучего крайне интересует текст и смысл, в нем заложенный. Со смыслом — его амбивалентностью, скрытостью и другими параметрами — Андрей Могучий с помощью визуальных средств очень плотно работает. В редких случаях можно сказать, что у него появляется образ ради образа: за каждым стоит какая-то ассоциация.

Как режиссер Андрей Могучий обеспечил Россию визуальным театром (фото 2)

Сцены из спектакля Андрея Могучего «Алиса», БДТ им. Товстоногова. Фото: Денис Жулин


Визуальный театр своими руками

Корни методов работы Могучего с визуальным лежат в его юношестве среди питерского андеграунда. Независимое российское искусство, тем более в 80–90-х годах, было крайне скудно материально обеспечено. Отсюда следует минимализм и вообще такой «ручной» театр, в смысле сделанный руками. Это arte povera оставило Могучего, кажется, только в последние годы. Возьми любой его спектакль, поставленный раньше 2011 года, и увидишь примерно одну и ту же картину: простецкие костюмы, часто напоминающие рабочую одежду русских крестьян, технологические трюки с использованием очень простых материалов: досок, занавесок, железных листов. Когда «Формальный театр» еще робко входил в индустрию, декорации и костюмы делали из совсем случайных вещей: войлочная фабрика расплатилась за спектакль войлоком и валенками — вот и готовы пышные войлочные платья; воинская часть в Калининграде за одно из выступлений подарила сотню сигнальных мин — вот и фейерверк в конце; рыцарские доспехи шили из алюминиевых пластин, оставшихся после облицовки ЭВМ-центра, — это все история сбора реквизита для спектакля Orlando Furioso 1994 года. Чтобы увезти его в Германию, труппа театра собирала деньги у знакомых. И дальше было все то же: совсем простые, но полные мелких придумок декорации к «Школе для дураков», декорация к «Иванам», выстроенная из горбыля и строительных лесов. И непонятно: то ли это разумный подход к тратам, то ли прием — ведь антибуржуазный пафос театра Андрея Могучего очевиден.

Как режиссер Андрей Могучий обеспечил Россию визуальным театром (фото 3)

Сцены из спектакля Андрея Могучего «Что делать», БДТ им. Товстоногова. Фото: Стас Левшин

Могучий за границей

Есть, впрочем, исключения. Например, спектакль 2012 года Der Prozess по Кафке, который Могучий поставил в театре Schauspielhaus в Дюссельдорфе. Зарубежные спектакли Могучего (хоть их и совсем немного) вообще непохожи на то, что он делает в России: речь идет и о «Процессе», и — хотя и в меньшей степени — о «Борисе Годунове», который он поставил в варшавском Teatr Dramatyczny. С «Процессом» совершенно особенная история: это спектакль поразительно стильный, гладкий, в нем очень много европейской выточенности, и если не брать в расчет абсурдные визуальные ходы, про этот спектакль тяжело вот так вот сразу сказать, что его поставил российский режиссер Андрей Могучий. Он сделан в очень серьезной интонации, эквилибристика здесь скорее опасная, чем забавная, а сексуализация в этом спектакле выглядит угрожающе и гротескно-серьезно, а не сказочно-перверсивно, как это встречается в русских спектаклях Могучего. Хотя за сценографию и художество в этом спектакле отвечала Мария Трегубова, все равно получился довольно странный инцидент: в спектакле значительную часть времени используется круглая сцена, по-разному поднимающаяся, опускающаяся и вращающаяся; кроме того, вместо одного Йозефа К. их у Могучего тут целая куча. Почему это странно: в 2008 году в Мюнхене немецкий режиссер Андреас Кригенбург поставил «Процесс» Кафки, в котором все действие происходит на базе глаза-сцены, повернутой почти параллельно задней стенке сценической коробки. По этому кругу, уставленному мебелью, актеры скользят, прыгают и падают. Стоит ли говорить, что все исполнители, занятые в спектакле, играют попеременно Йозефа К.? Занятное совпадение, но мало ли что бывает.

 

Как режиссер Андрей Могучий обеспечил Россию визуальным театром (фото 4)

Сцена из спектакля Андрея Могучего «Пьяные», БДТ им. Товстоногова

Политический театр без политики

В интервью после премьеры этого спектакля в Дюссельдорфе Андрей Могучий четко сказал, что у него не было никакого интереса к политической постановке и он даже не планировал вытаскивать из Кафки политическую актуальность. Это понятно: на протяжении почти всей своей деятельности питерский режиссер отмечал свое незлобное пренебрежение к политическому театру и всячески от этого старался отгородиться. Впрочем, его политическая позиция становится все более очевидной с нарастающей поляризацией российского общества. Еще в 2012 году у Могучего случилось, кажется, единственное в его карьере четкое политическое высказывание: спектакль Circo Ambulante» с Ахеджаковой и Филозовым в главных ролях. В коротком интервью, идущем вместе с видеозаписью спектакля, Могучий говорит, что прежде всегда опасался политического театра, но теперь почувствовал потребность сделать это заявление — и не в фейсбуке или на страницах газет, а на сцене. Прямолинейность в искусстве (тем более политическом), с одной стороны, кажется довольно вульгарной, но смотря этот спектакль сейчас и вспоминая события в России 2012 года, можно совершенно точно сказать, что это было одно из важнейших художественно-политических заявлений, кем-либо сделанных. В этом спектакле второстепенный герой — один из группы арт-террористов — ближе к концу снимает маску медведя и кричит визгливым карикатурно-гомосексуальным голосом: «А еще я польский театр люблю!» Это делает Circo Ambulante высказыванием не только политическим, но и социально-культурным — не против, конечно, польского театра, а против поверхностности и модных бунтарей.

Как режиссер Андрей Могучий обеспечил Россию визуальным театром (фото 5)

Квинтэссенция русского театра

В программке к спектаклю Андрея Могучего «Что делать?» читаем: «Жанр: наивный реализм». И хотя, если быть серьезным, реализм — наивный, не наивный — никакой, конечно, не жанр, но написано поразительно точно и имеет отношение к большей части работ Могучего в театре. Он почти всю жизнь делает театр-сказку, театр-сон, в котором люди в смешных костюмах летают на канатах, носят деревянные маски или костюмы животных, а еще садятся на ракету из видеопроекции и улетают. Если хоть сколько-нибудь ознакомиться с визуальным театром на Западе, становится несколько неловко: люди, которые занимаются там тем же самым, чем занимается Могучий, делают это гораздо изощреннее. Кастеллуччи со своим — противоположным по интонации, пугающим и ужасным, но все же — театром-сном, Филипп Жанти с тем же самым цирком, Hotel Pro Forma, Роберт Уилсон, наконец. Но таковы реалии театра в стране, где мы живем: на каждого нашего Диденко находится какой-нибудь Папаиоанну, после которого хочется плюнуть и уехать. И именно поэтому можно действительно сказать, что Андрей Могучий делает русский современный театр. Такой же синтетический, как и там, «у них», но свой, русский, а не кальку с прославленных аналогов. Этим он и ценен.

Статьи по теме

Подборка Buro 24/7

Текст: Виктор Вилисов

  • Фото:
    Архивы пресс-служб БДТ им. Товстоганова

Оставьте комментарий

Загрузить еще