Поиск

Домашнее чтение: отрывок из книги "А собаку я возьму себе"

Время детектива

Домашнее чтение: отрывок из книги "А собаку я возьму себе"
Алисия Хименес Бартлетт пишет увлекательные детективы, известные далеко за пределами Испании. Новая работа автора с интригующим названием «А собаку я возьму себе» как раз выходит на русском в издательстве Corpus. Отрывок из нее мы и публикуем

Странно начинаются иные дни. Ты просыпаешься в своей постели, приходишь в себя, спускаешь ноги на пол, варишь кофе... Однако идея будущего, которая смутно маячит перед тобой, вырывается за рамки одного дня. Ты не заглядываешь вперед, но видишь. После этого любое действие начинает приобретать то же пророческое и жизненно важное звучание. «Что-то случится», — говоришь ты себе и выходишь на улицу, готовая держать ушки на макушке и мгновенно откликаться на любую неожиданность, анализируя все, что происходит вокруг. Взять, к примеру, это утро, на первый взгляд совершенно обычное, когда я столкнулась в дверях с соседской старушкой. Поздоровавшись со мной, она завела нескончаемый монолог, а напоследок сообщила, что в моем теперешнем доме в Побленоу в свое время располагался бордель.

Узнав о столь славном историческом прошлом дома, я довольно долго с любопытством разглядывала свое жилище. Подозреваю, что я пыталась обнаружить какие-нибудь следы страстей, некогда бушевавших в этих стенах. Но тщетно: по-видимому, ремонт, который я сделала, оказался слишком радикальным, и каменщики замуровали всю похоть, а маляры забелили все признаки торжествующей плоти. Возможно, что, разыскивая следы прежнего борделя, я неосознанно хотела получить новые стимулы. Это бы меня не удивило. Вот уже два года, как работа, чтение, музыка и цветоводство составляли мои единственные развлечения. Впрочем, это меня не слишком тревожило, поскольку после двух разводов скука имеет вкус покоя. В любом случае, узнав, что здесь некогда было, я впервые за два года задумалась над тем, не слишком ли я далеко зашла в своем стремлении к одиночеству.

Это был мысленный звоночек без заметных прямых последствий для моей жизни. Ведь судьба всегда умеет позаботиться о том, чтобы нейтрализовать порывы, выливающиеся в персональную революцию, и моя судьба указывала, что будет удерживать меня в рамках благоразумия еще долго. Я перестала задаваться неудобными вопросами о былых страстях, что не стоило мне никаких усилий; я добилась этого удивительно легко благодаря тому, что вся моя энергия была поглощена работой. Надо просмотреть множество материалов в отделе документации? Да нет, это не отвлекло бы моего внимания дольше, чем на строго определенное время. Суть в другом: младшему инспектору Гарсону и мне было поручено новое дело. Это объясняло странное утреннее ощущение куда лучше, чем призрак публичного дома. Речь шла о довольно простом деле, надо признать, но оно в конце концов так запуталось, что превратилось в странную загадку, с какой еще не приходилось сталкиваться в новейшей полицейской истории.

Я перестала задаваться неудобными вопросами о былых страстях, что не стоило мне никаких усилий; я добилась этого удивительно легко благодаря тому, что вся моя энергия была поглощена работой

Должна предупредить: в те времена мы с младшим инспектором Гарсоном хотя и поддерживали приятельские отношения, но встречались только в баре, который расположен напротив комиссариата. Наша дружба была вписана в профессиональные рамки, и в ней не было места приглашениям на ужин или в кино, чтобы получше узнать друг друга. Зато в этом обшарпанном баре мы вместе выпили такое количество кофе, какое вполне могло бы лишить сна целый полк буддистских монахов.

Гарсон не слишком загорелся порученным нам делом, хотя и был доволен, что мы снова получили возможность немного размяться. Похоже, стало уже обычаем доверять нам подобные расследования, поскольку остальные коллеги были перегружены. Только непроходимые тупицы могли не справиться с этим делом, которое априори представлялось «привычной рутиной». То, как нам сформулировали задание, также звучало не слишком серьезно. «Тут одного типа так измолотили, что он чуть концы не отдал», — сказал комиссар. Вряд ли для расследования этого преступления требовалось светило из Скотленд-Ярда, тем более что имелось, по крайней мере, три конца, ухватившись за которые можно было приступить к работе. Первый — установить, кто был избитый, поскольку при нем не оказалось документов, удостоверяющих его личность. Второй — выяснить, за что его избили. И третий — узнать, кто нанес ему побои.

Вначале все выглядело так, будто нам предстояло разбирать простую уличную стычку, но когда главный инспектор добавил, что потерпевший доставлен в больницу Валье-Эброна в состоянии комы, мы поняли: слова о том, что он чуть было концы не отдал, — вовсе не преувеличение. Похоже, речь шла не о пьяной потасовке, а о жестоком избиении.

По дороге в больницу Гарсон продолжал находиться в приподнятом настроении, появившемся, когда нам поручили это дело. Он так сиял от счастья, что, казалось, мы не ведем уголовное расследование, а едем на пикник. Я заключила, что пока он не увидит впавшего в кому потерпевшего, для него будут существовать лишь причины для радости: мы снова работаем вместе и еще достаточно свежи лавры, которыми нас увенчали после успешного раскрытия нашего первого с ним дела. Я почувствовала себя польщенной: не каждый день кто-то демонстрирует тебе свою дружбу, пусть даже этот кто-то — пузатый полицейский, которому уже далеко за пятьдесят.

Больница Валье-Эброна — одна из тех громадин, что органы социального обеспечения выстроили в шестидесятые годы. Уродливый, гигантский, внушительный комплекс, кажется, больше подходит для погребения фараонов, чем для лечения граждан. По мере того как мы поднимались к нему по центральной лестнице, мы сталкивались с типичными представителями больничного населения, состоявшего из простого люда, ковыляющих стариков, уборщиц и многочисленных группок медперсонала. Я немного смутилась, почувствовав себя затерянной среди длинных девятиэтажных корпусов, не зная ни к кому обратиться, ни как проникнуть внутрь. К счастью, у моего напарника Гарсона мысль работала весьма функционально, позволяя ему четко наметить ход действий. Он чувствовал себя в этих коридорах, отделанных темным мрамором, как рыба в воде.

— Надо найти дежурного по этажу, — сказал он, — и спросить у него, кто оформлял пострадавшего в отделении скорой помощи.

После этого я только изумлялась тому, как перед нами одна за другой открывались все двери, будто мы обладали волшебной палочкой, позволявшей проникнуть в обиталище людоеда, причем мы ни разу не сбились с пути и нам не пришлось возвращаться обратно. Наконец на последнем этапе нами занялась высокая и мощная, как скала, медсестра.

— Идите взгляните на этого бедолагу, а я тем временем отыщу его карту и посмотрю, кто дежурил в ту ночь.

Уродливый, гигантский, внушительный комплекс, кажется, больше подходит для погребения фараонов, чем для лечения граждан
Мы вошли в трехместную палату. Нужный нам человек занимал левую койку; о его беспомощности свидетельствовали присоединенные к телу многочисленные трубки. Он напоминал труп — был таким же безгласным, неподвижным, бледным. Я долго не могла сосредоточиться на его чертах, пока не преодолела завораживающее воздействие, которое на меня всегда оказывают любые лежащие фигуры, особенно скульптуры. Как только я вижу перед собой один из этих каменных пирогов, скажем, изображающих Карла V, теруэльских любовников или герцога Альбу, на меня словно столбняк нападает, и я почтительно замираю, не в силах пошевелиться. Впрочем, лежащий передо мной человек не имел никакого отношения к отечественной гордости или славе. Он больше напоминал раненого воробушка либо котенка, угодившего под колеса автомобиля. Тощий, маленький, с уродливыми грубыми руками, вытянутыми на простыне, и распухшим от ударов лицом, причем одно веко было лилового цвета, а на губах остались следы запекшейся крови.

— Впечатляет, — сказала я.

— Неплохо его отделали.

— Думаете, это была драка?

— Сомневаюсь, что он защищался. Драка не обходится без шума и криков, были бы свидетели. 

— А что говорится в протоколе городской гвардии?

— Неопознанный мужчина, без документов, найден на улице Льобрегос, в квартале Кармело, в три часа ночи. Свидетели нападения отсутствуют. Никаких следов или зацепок. Был немедленно доставлен в больницу Валье-Эброна. Помещен в отделение скорой помощи.

— Полный мрак.

У потерпевшего были ярко-рыжие волосы, несомненно крашеные. Как он выглядел в нормальном состоянии, представить себе было нелегко. Медсестра вернулась вместе с врачом, дежурившим в ту ночь, когда пострадавшего обнаружили. Он привел нас в тесный обшарпанный кабинет. То, что мы полицейские, не произвело на него особого впечатления.

— Я прочту вам результаты осмотра при поступлении, — сказал он и нацепил на нос очки в массивной роговой оправе, контрастировавшие с его юным лицом. — «Поступил в ночь на семнадцатое октября. Пациент — мужчина в возрасте около сорока лет. Особых примет не имеет. Поступил с множественными травмами и сотрясением мозга. Наезд автомобиля исключается. Состояние может быть расценено как результат нескольких ударов, нанесенных, по-видимому, твердым и тяжелым предметом. Больному была сделана срочная операция. В настоящее время находится в коме под наблюдением врачей. Применяется искусственное питание. Прогноз неблагоприятный».

— Как вы полагаете, он придет в себя?

Врач пожал плечами:

— Неизвестно. Он может очнуться, а может завтра же умереть или находиться в таком состоянии длительное время.

— Им интересовались, к нему кто-нибудь приходил?

— Пока нет.

— Если кто-то появится...

— Мы вам сообщим.

— И по возможности постарайтесь задержать того человека до нашего приезда.

— Не слишком на это рассчитывайте. Множество людей умирают здесь так, словно они прошли по земной жизни никем не замеченными.

— Вы не могли бы показать нам одежду, которая на нем была?

Врач провел нас на склад, напоминавший бюро потерянных вещей. Вещи нашего пациента были упакованы в пластиковую сумку, к которой был прикреплен номер. Их оказалось немного: грязные джинсы, оранжевая рубашка со следами крови, куртка и массивная золотая цепочка. Обувь — поношенные кроссовки — была завернута отдельно. Носков при ней не оказалось.

— Это вульгарное украшение указывает нам, что мы имеем дело с человеком из самых низов, — высказала я свое снобистское мнение.

— И напали на него не с целью ограбления. Цепочка по виду стоит немало, — добавил Гарсон.

Я обратилась к заведующей складом:

— В карманах у него ничего не было? Скажем, монет, ключей?

Мой вопрос, должно быть, показался ей бестактным, поскольку ответила она неохотно, процедив сквозь зубы:

— Все, что на нем было, лежит перед вами. Здесь никто ничего трогать не будет.

Тысячу раз в этом убеждалась. Не обидеть испанского труженика труднее, чем прогуляться возле Ниагарского водопада так, чтобы тебя не обрызгало.

Идя через вестибюль к выходу из этого императорского дворца периода упадка, мы уже смогли сделать первые выводы. Интересующий нас тип был люмпеном. Избивший его не собирался грабить свою жертву, однако опустошил ее карманы. То ли он не хотел, чтобы избитого опознали, то ли искал что-то конкретное. Пострадавший, скорее всего, был замешан в некрасивых делах — иначе откуда человеку с такой физиономией взять денег на покупку украшения из золота?

— Позвольте, я расскажу вам, как было дело, — вдруг произнес Гарсон.

— Не лишайте себя такого удовольствия, мой дорогой друг!

— Очевидно, что речь идет о мести, о сведении счетов. Судя по внешнему виду и одежде потерпевшего, на кону были не те гигантские суммы, которыми ворочают мафиози. Нет, давайте-ка спустимся на землю. Готов поспорить, что это наркотики — самая обычная история. Этот бедолага — зауряднейший «верблюд», который на чем-то прокололся. Его решили наказать, но немного перегнули палку. Простейший случай.

— Но тогда он наверняка есть в картотеке, — предположила я.

— Да, и если не в качестве «верблюда», то за совершение какого-нибудь мелкого правонарушения.

— Когда мы получим результаты дактилоскопии?

— Сегодня к вечеру.

— Прекрасно, младший инспектор. Значит, по-вашему, мы можем во всеуслышание объявить о раскрытии дела?

— Не торопитесь. Если все обстоит так, как я сказал, то объявлять об этом будут другие. Для всего, что связано с наркотиками, существует собственный отдел, и эти люди своей добычей не привыкли делиться. Они полистают дело и, если подозреваемый не замешан в чем-то более серьезном, закроют его. Ну и черт с ними, а все-таки в безбрежной пустыне станет одним «верблюдом» меньше!

Интересующий нас тип был люмпеном. Избивший его не собирался грабить свою жертву, однако опустошил ее карманы

Я ни на минуту не усомнилась в его правоте. Не потому, что слепо верила в оперативные способности моего коллеги, просто выстроенные им предположения звучали достаточно убедительно. И даже последнее заключение... Имеет ли для кого-нибудь значение, что на земном шаре стало на одного «верблюда» меньше? Ни он не пройдет сквозь игольное ушко, ни еще один богатый торговец наркотиками не войдет в царство Закона. Возможно, уже сегодня дело у нас заберут.

— И что теперь?

— Теперь, Петра, нам придется сделать остановку в Кармело. Осмотрим территорию, поговорим с жителями. Потом из ресторана, куда мы зайдем перекусить, позвоним в дактилоскопическую лабораторию и узнаем, идентифицировали они отпечатки пальцев или нет, а затем, если понадобится, повторим звонок. Больше мне ничего не приходит в голову.

Кармело — это необычный рабочий район в Барселоне. Его разномастные дома тесно лепятся на холме, а узкие улочки наводят на мысль, что ты попал в какой-то другой город. Несмотря на свой явно небогатый вид, он выглядит куда более гостеприимно, чем гигантские, вытянутые в одну линию и словно нежилые здания, выстроенные в чистом поле, вдоль железной дороги или шоссе. Здесь не было ресторанов в подлинном смысле слова, зато на каждом шагу встречались бары, где можно было поесть: все рассчитанные на рабочих, все украшенные силой вдохновения своих малоискушенных хозяев, все пропахшие удушливым запахом раскаленного масла. Я робко намекнула Гарсону, что мы вполне могли бы наскоро перекусить стоя, но он вдруг взъерепенился, словно я покусилась одновременно на Достоинство, Бога и Отечество.

— Вы же знаете, что, если я не съем горячего, у меня потом болит голова.

— Да я ничего не сказала, Фермин. Будем есть то, что вы хотите.

— Вам понравятся эти бары для работяг, они по-настоящему демократичны.

Убедиться на собственной шкуре в наличии демократии мы решили в баре на улице Данте под названием «Бочка». Столы, на которые рассчитывал Гарсон, были здесь не индивидуальные, а общие. Ты сидел за ними локоть к локтю с незнакомым тебе человеком, точь-в-точь как в ресторанах Латинского квартала. Клиенты приходили сюда целыми компаниями и в большинстве своем были одеты в рабочие комбинезоны разных цветов — в зависимости от рода занятий. Они располагались на своих обычных местах и приветствовали нас, как, должно быть, всегда поступали со случайными посетителями.

Столы, на которые рассчитывал Гарсон, были здесь не индивидуальные, а общие. Ты сидел за ними локоть к локтю с незнакомым тебе человеком, точь-в-точь как в ресторанах Латинского квартала
Тут же начали появляться тарелки с супом, тушеная фасоль, салат и цветная капуста в сухарях. Общее оживление показывало, что люди по-настоящему голодны и искренне радуются еде. Они смеялись, перебрасывались шутками и лишь изредка кидали рассеянный взгляд на экран телевизора, впустую надрывавшегося в углу зала. Это было поистине симпатичное, да что там — просто отличное заведение, где царил дух гастрономического братства. Однако, похоже, сей маленький сплоченный рай предназначался не для всех. Я была здесь единственной женщиной.

Гарсон моментально освоился. Он с аппетитом уплетал свою цветную капусту, запивая ее вином, и, когда на экране появилась спортивная информация и все на некоторое время умолкли, он тоже зачарованно любовался голами и финтами футболистов. Более того, вскоре он стал обмениваться комментариями с сидящим рядом с ним здоровяком, и они пришли к единому мнению, что тренер одной из команд — «просто бандит». Я искренне восхищалась его способностью так естественно вписаться в окружающую среду.

Мы выпили хорошего кофе за столом, усеянным хлебными крошками и скомканными бумажными салфетками. Только вполне утолив голод, Гарсон поднялся со своего места и стал расхаживать по помещению и расспрашивать посетителей, что им известно о происшедшем в районе нападении. Никаких результатов это не дало. Затем он пошел звонить в лабораторию дактилоскопии. И вернулся с непроницаемым лицом, по которому ничего нельзя было угадать.

— Черт бы его побрал! — произнес он сквозь зубы.

— В чем дело?

— Этого типа нет в картотеке.

— Вы почему-то представляли себе все чересчур просто. Кстати, отчего мы без колебаний причислили его к преступникам? На данный момент он всего лишь жертва.

— Меня бы крайне удивило, если бы он оказался чистеньким.

— Возможно, это преступник, еще не попавший в картотеку.

— Да почти все такого рода подонки попадают туда с младенческих лет.

Мы вышли из бара и направились в сторону дома номер шестьдесят пять по улице Льобрегос. Примерно там было обнаружено тело пострадавшего. Первый осмотр не дал ничего интересного: подъезды, ведущие в квартиры, мастерская по ремонту обуви и чуть поодаль — погребок, где торговали вином в розлив. Все жильцы дома были информированы о страшной находке, однако согласно их заявлениям, сделанным сотрудникам городской гвардии, никто из них не знал потерпевшего.

— Если бы он жил здесь, кто-нибудь его бы узнал, у нас в районе все друг друга знают, по крайней мере в лицо.

Несмотря на это, мы решили на всякий случай снова опросить местных жителей. Как только мы начинали звонить в квартиры нижних этажей, выяснялось, что дальше нам подниматься незачем: женщины сами распахивали двери, выходили на лестничные площадки, а иногда спускались вниз, чтобы поговорить и помочь нам. Многие были одеты в домашние халаты, носили разного фасона фартуки. Они были возбуждены и не скрывали своего любопытства, но в то же время были обеспокоены тем, что в их тихом квартале стали происходить подобные вещи. О своей социальной принадлежности они говорили с гордостью:

— Мы тут все живем своим трудом. У нас здесь сроду не случалось преступлений, и теперь нам только не хватало, чтобы вся эта нечисть хлынула сюда и устраивала разборки на наших улицах.

Было совершенно ясно: если бы кто-нибудь из них располагал какими-то сведениями о пострадавшем, он ими охотно бы поделился. Однако, коль скоро мы начали опрос, следовало довести его до конца, и потому мы болтались по этой треклятой улице еще три дня. Результатов — никаких. Никто не знал потерпевшего, никто не слышал ничего необычного в ночь на 17 октября. Вероятность того, что его избили в другом месте и потом привезли сюда, с каждым разом увеличивалась. Почему именно сюда? Вокруг этой загадки не требовалось выстраивать слишком много гипотез. Речь шла о малолюдном и плохо освещаемом по ночам месте, и этого было достаточно, чтобы избрать именно его.

Было совершенно ясно: если бы кто-нибудь из них располагал какими-то сведениями о пострадавшем, он ими охотно бы поделился 

Только через три дня мы осознали, что упустили время, а ведь именно первые три дня обычно считаются решающими для раскрытия любого преступления. В эти дни, которые следовало ценить на вес золота, мы также посещали больницу в Валье-Эброне в надежде, что состояние больного изменилось или что кто-то его посетил. Но, увы, наш спящий красавец по-прежнему лежал недвижим, и никто им не интересовался. Грустная история. Когда человек на протяжении жизни постепенно теряет всех своих родственников, это еще как-то понятно, но не иметь ни единого знакомого, кого беспокоит твоя судьба, совсем паршиво.

 

 

Buro 24/7

7 июня 2015, 18:00

Оставьте комментарий

загрузить еще