Шаг в сторону от клише: Анастасия Постригай — о новой выставке Фриды Кало в Tate Modern

Впрочем, это не помешало продать еще на этапе предзаказа рекордную 41 тысячу билетов. Но Frieze и Financial Times открыто пишут о разочаровании и о том, что Фрида тонет в потоке чужого искусства, хоть и связанного с ее образом, а колумнист The Guardian не стесняется писать: эй, Мадонна, это все из-за тебя!

Больше всего внимания, похоже, привлекает та часть экспозиции, которую можно было бы назвать фестивалем оммажей. Впрочем, это тоже симптоматично: настолько образ Фриды сросся с восприятием ее искусства, что в диалоге с ней художники уходят в цитирование нарядов и моноброви. Из таких работ здесь, например, «Внутренний диалог с Фридой Кало (Серьга в форме руки)» Ясумасы Моримуры, фото Трейси Эмин в образе (кстати, ее выставка проходит по соседству в той же Tate Modern) и задокументированный перформанс по мотивам картины «Две Фриды».

Но есть в экспозиции и работы Джуди Чикаго, Аны Мендьеты и Кики Смит, которые рассуждают о материнстве и женском опыте, а это очень созвучно Фриде. Кало начала говорить на неудобные и больные темы еще до того, как женское искусство стало звучать громче.

Отдельную секцию, как и было обещано, отвели под диалог с сюрреализмом. Вообще, знакомство Фриды с отцом этого направления Андре Бретоном в 1938 году стало знаковым для ее карьеры. Художник тогда приехал в Мексику и так впечатлился произведениями Кало, что устроил ее первую персональную выставку в Нью-Йорке. На следующий год ее показывали уже в Париже, а Лувр приобрел работу «Рама». Сам Бретон считал Фриду прирожденной сюрреалисткой, но его помощь не обеспечила взаимной любви. Фриду так раздражали эти «интеллектуалы», что в одном письме она заявляла: лучше торговать на рынке тортильями, чем быть в этом кругу. Художница осталась сама по себе и утверждала, что рисует не сны, а реальную жизнь, но в Tate Modern ее органично сопроводили живописью и фотографиями Кати Хорны и Леонор Фини.

В творчестве Фриды прослеживается много связей с народным мексиканским искусством: для нее идентичность была очень важна. И это — уже после смерти — сделало ее идеальным кумиром нового поколения авторов из Мексики. Сначала она стала эталоном для движения американцев мексиканского происхождения — чикано, а затем и для представителей поколения 1980–1990-х годов. Этому блоку уделили отдельное внимание на выставке. Одним из первых яркий портрет Фриды в 1970-х сделал художник Руперт Гарсия — у него получилась своя, мексиканская Мэрилин Монро, как у Энди Уорхола. В этой точке и начал рождаться канон изображения художницы. Тогда он был про солидарность, а теперь это чисто коммерческая история, и она доведена до предела в последнем зале. С носками, кроксами, посудой с лицом Фриды. Впрочем, китч неизбежно становится обратной стороной медали, и организаторы решили от нее не отворачиваться.

Выставка Фриды, пожалуй, не из тех, ради которых имеет смысл специально покупать билеты до Лондона, но проездом заглянуть стоит. Тем более что тот огромный массив произведений, который собрали вокруг главной героини, лишь подсвечивает ее неповторимость. Хочется верить, что экспозиция пустит нужную рябь по воде, чтобы в будущем проекты не шли по старому кругу и не делали акцент исключительно на сложной женской биографии, а возвращали образу Фриды глубину.