Поиск

Бродский и Евтушенко: BURO. публикует отрывок из новой книги Дмитрия Быкова

Трендсеттеры советской эпохи от Чуковского до Пелевина


T

«Редакция Елены Шубиной» продолжает работу над проектом лекций Дмитрия Быкова, созданных специально для «Лектория „Прямая речь“». В этой серии уже вышел первый сборник — о русской классике — «Русская литература: страсть и власть» со всеми ключевыми фигурами от Ломоносова до Толстого. В новой книге «Советская литература: мифы и соблазны» в фокусе уже период советский: от Даниила Хармса до Виктора Пелевина, от Сергея Есенина до Бориса Гребенщикова. Сам Дмитрий представит эту книгу на ярмарке Non/fiction уже в эту пятницу. Сохраняйте время: 19:00, зона семинаров № 3.

Сами лекции Дмитрия Быкова никогда не бывают скучными (если вы слушали их хоть раз, то точно знаете об этом!) — мы любим его за игривый подход и внимание к деталям. В новой книге мы прочтем о том, зачем Чуковский лично передавал Маяковскому желтую кофту, почему Бориса Пастернака так не любят праворадикальные евреи (но его обожает Тарантино!), на кого молился Александр Грин и еще много других не самых известных литературных фактов. А BURO., в свою очередь, публикует отрывок, посвященный творчеству Иосифа Бродского и Евгения Евтушенко.

Бродский и Евтушенко: BURO. публикует отрывок из новой книги Дмитрия Быкова (фото 1)
Бродский и Евтушенко: BURO. публикует отрывок из новой книги Дмитрия Быкова (фото 2)

Социальный тип Бродского по-своему привлекателен. Чувства, которые мы находим в его любовных стихах, — это наши с вами вполне обывательские чувства. Как сказано у Пастернака: «Отсюда наша ревность в нас / И наша месть и за- висть» («Весеннею порою льда...»). Это ревность, месть, зависть, похоть, тоска оставленности, которая чем-то сродни богооставленности: «Кто был все время рядом, / пока ты была со мною?» Это выражено замечательно, но мы не найдем здесь ни пушкинской высоты прощения, ни пушкинской светлой печали. Это именно наши с вами довольно будничные, эгоистические чувства, сформулированные и выраженные так, что мы начинаем себя уважать. И пожалуй, в этом и есть главная черта «русского мира» — уметь так сформулировать свое положение, чтобы в нем начать себя уважать. Не уметь его изменить, но так о нем сказать, чтобы это выглядело красиво. Бродский делает обывателю красиво. В этом смысле его поэзия — максимум того, чего русская поэзия достигала в этом направлении. Насколько Евтушенко даже культивирует в себе (порой весьма экстатически, экзальтированно, весьма фальшиво) чувства добрые, настолько Бродский не желает этого. Он абсолютно искренен. Если ему больно, то ему больно, если он циник, то он циник...

...и пустота, благоухая мылом,
ползла в нее через еще одно
отверстие, знакомящее с миром.

Мир Бродского не пытается казаться лучше — он пытается сказать о себе лучше. А это фундаментальная разница. Его ирония, довольно циничная, довольно насмешливое отношение и к себе, и к истории, и к сакральностям многим, — единственный способ спастись от избыточной патетики. И эта ирония тоже очень русская. «Русский мир» — это мир перешучивающихся перед казнью, это мир пересмеивающихся. В этом глубоко атеистическом мире есть другой бог — бог, который своих не выдаст. И потому довольно насмешливое, ироническое отношение к себе поощряется, русский бог пафоса не любит. Это бог, похожий несколько на Василия Теркина. Бродский и в «Любовной песни Иванова» развивает ту же цинически насмешливую традицию. И в большинстве его стихотворений, посвященных всякого рода абстракциям и отвлеченностям, проскальзывающая иногда горько-соленая шутка стоит дороже всего, как вот бриллиант на фольге.

Когда мы говорим о поэзии Евтушенко, о стратегии прямо противоположной, подчеркнем прежде всего, что советское — не продолжение русского, как многие думают, это альтернатива ему. Точно так же модерн является альтернативой архаике. Модернисты с Лениным во главе — это люди, которые испытывают проблемы с эмпатией, которые стремятся не к человечности, а к сверхчеловечности. Впрочем, культ буду- щего ничуть не лучше культа прошлого и ведет к таким же точно жертвам, а то и большим. Но если бы Россия не была модернистской страной, архаику Гитлера она бы не победила. Вторая мировая — это был именно бунт архаики, ее слепая месть модернизму.

Советский Союз тоже пал в результате бунта архаики. Советский Союз победили не те люди, которые мечтались когда-то диссидентам, не светлое поколение будущего.

Запоздалая победа двух главных постсоветских авторов 1990-х годов (посмертная в обоих случаях) — победа Довлатова и Бродского — это в огромной степени победа энтропии, а вовсе не победа каких-то новых светлых горизонтов. Да, Бродский писал стихи, безусловно, лучше, чем большинство советских поэтов. Но то, что он вкладывал в свои стихи, было не то что антисоветским, а досоветским, внесоветским.

Бродский и Евтушенко: BURO. публикует отрывок из новой книги Дмитрия Быкова (фото 3)

Что касается Евтушенко, то это типичный человек модерна и истинный представитель того квазикоммунистического будущего, которое рисовалось шестидесятникам. Это мир счастливого человека, а счастливая лирика всегда находится в слабой позиции по отношению к лирике мрачной. Тот, кто все время страдает от несовершенства мира, тот, кто все время пребывает в положении трагически мучающегося одиночки, тот, конечно, звучит гораздо эффектнее.

Тут есть только одно «но», которое большинству авторов не приходит в голову. Когда личной карьерой, продвижением себя, саморекламой занимается счастливый человек, в этом нет большого диссонанса — ну, пошлость и пошлость. А вот когда болезненную заботу о своей карьере проявляет трагически отчаявшийся одиночка, здесь есть некий когнитивный диссонанс. Или ты римская статуя, или ты оттираешь локтями всех своих конкурентов в диапазоне от Василия Аксенова до Саши Соколова. Или ты занимаешься трагиче- ским осмыслением мироздания, или делаешь литературную карьеру, и делаешь очень недвусмысленно, за что Евгений Рейн, обыгрывая пушкинское «В багрец и в золото одетые леса», называл Бродского «в багрец и золото одетая Лиса».

Когда мы говорим о Евтушенко, мы не чувствуем стилистического диссонанса в его самоупоении. Это лирика счастливого человека, что и давало некоторое основание сравнивать его с Владимиром Бенедиктовым, самым самоупоенным лириком русской литературы.

Я шатаюсь в толкучке столичной над веселой апрельской водой, возмутительно нелогичный, непростительно молодой. 

Занимаю трамваи с бою, увлеченно кому-то лгу, и бегу я сам за собою, и догнать себя не могу.

Удивляюсь баржам бокастым, самолетам, стихам своим... Наделили меня богатством, —

и дальше трагическая нота, но очень человечная:

Не сказали, что делать с ним.

Тем не менее это все равно лирика счастья, лирика избытка радости, упоения жизнью:

Я бужу на заре своего двухколесного друга.
Мать кричит из постели:
«На лестнице хоть не трезвонь!»
Я свожу его вниз.
По ступеням он скачет упруго. Стукнуть шину ладонью —
и сразу подскочит ладонь!
Я небрежно сажусь —
вы посадки такой не видали!
Из ворот выезжаю навстречу воскресному дню.
Я качу по асфальту.
Я весело жму на педали.
Я бесстрашно гоню,
и звоню,
и звоню,
и звоню...
За Москвой петуха я пугаю,
кривого и куцего.
Белобрысому парню
я ниппель даю запасной.
Пью коричневый квас в пропылившемся городе Кунцево, привалившись спиною
к нагретой цистерне квасной...

Бродский и Евтушенко: BURO. публикует отрывок из новой книги Дмитрия Быкова (фото 4)

Восторг беспрерывной весны уже к 1972 году сменяется у Евтушенко нотами довольно трагическими. Дальше требовалось произвести в себе некоторую революцию, некоторый скачок, некоторое движение вглубь. Но этого движения не произошло ни у советских, ни у антисоветских поэтов. Этот скачок, рывок — как хотите — пришлось делать поэтам 1970-х годов. Хрущевская оттепель во многих отношениях была временем трагической растерянности. И забуксовала оттепель очень быстро, и чувство этой пробуксовки было таким мучительным, что оба наших героя начали стремительно, экстенсивно расширять свое поэтическое хозяйство. Беспрерывно ездит Евтушенко, беспрерывно ездит Бродский. Так появляется у Бродского очень хороший «Литовский дивертисмент» (1971), гениальный «Мексиканский дивертисмент» (1975), так появляется огромный цикл американских стихов во главе с «Осенним криком ястреба» (1975) и «Колыбельной Трескового Мыса» (1975). Это действительно выдающиеся тексты, но все это расширение территории, а не углубление метода.

У Евтушенко трагическое чувство этой неполноты гораздо органичней, потому что он не пытается встать ни в позу статуи, ни в позу пророка. Для него главной темой в 1970-е годы становится ахматовское «Какая есть. Желаю вам другую...»: да, я такой, какой есть, потому что я один из вас, потому что я не могу быть лучше вас, потому что, если я попробую быть другим, вы первые перестанете меня понимать. Я ваш поэт. Это, конечно, кокетство, и во многом ущербное, наверное. Но эта позиция безукоризненно честна.

false
767
1300
true
true
true
{"width":1000,"column_width":65,"columns_n":12,"gutter":20,"line":25}
{"mode":"page","transition_type":"slide","transition_direction":"horizontal","transition_look":"belt","slides_form":{}}
{"css":".editor {font-family: Helvetica; font-size: 16px; font-weight: normal; line-height: 24px;}"}

Статьи по теме

Подборка Buro 24/7

Оставьте комментарий